Военные корреспонденты о войне

III Львовский медиа-форум, который проходил с 28 по 30 мая, собрал на одной площадке сотни журналистов не только с Украины, но и с ближнего и дальнего зарубежья. В первый же день форума была поднята тема военных конфликтов и того, как они меняют жизнь людей по обе стороны камеры. С большим вниманием собравшиеся выслушали мнение трех военных корреспондента из Украины, России и Польши, которые рассказали о том, как пережить войну, сохранив в себе человеческое. И хоть украинский журналист поначалу вместо ответа на вопрос сходу стал обвинять российских коллег в предвзятости и других смертных грехах, обсуждение и мнения все же были интересными и поучительными.

Левко Стек, «Радіо Свобода»:

7 июня исполнится год, как я работаю на Донбассе, можно уже говорить о дембеле. За это время я понял, что, если бы не журналисты, в этой войне вообще не было бы. У меня есть твердое убеждение, что весь этот кошмар, который мы видим на Донбассе, возник через работу журналистов. На войне я убедился, что объективность нужна для сохранения человеческих жизней. И это прекрасная мотивация, чтобы этой объективности следовать.

 

 

Хоть я не считаю, что конфликт на Донбассе является гражданской войной, потому что он руководится извне, но будет нечестно говорить, что среди боевиков нет украинцев; было бы нечестно сказать, что в украинском обществе нет раскола. И причиной этому в большой мере есть работа журналистов. Мы не сдали этот экзамен.

Я не могу сказать, что украинские журналисты объективно и отстраненно освещают конфликт на Донбассе.

Многие журналисты считают своим общественным долгом заниматься волонтерством. Но можно ли ожидать объективной информации от человека, который поставляет на передовую оптические прицелы для снайперских винтовок? Можно ли ожидать объективной информации от людей, у которых погибшие друзья или родственники, чьи улицы сейчас разбомблены? А таких случаев очень много даже среди моих знакомых. И это на самом деле очень опасно.

Нельзя осуждать российских журналистов, которые рассказывают про кровавую хунту, и при этом считать нормальным, когда в украинских медиа появляются новости о крематории, в которых сжигают убитых сепаратистов, о ликвидации двух сотен российских спецназовцев, о том, что все украинские солдаты одинаково героические. Это неправда. Это − пропаганда.

Может ли в принципе журналист участвовать в информационной войне? Это работа спецслужб, это работа политиков, это работа военных, но это точно не работа журналистов. Ты в принципе не можешь участвовать в информационной войне, тебя это не касается. Единственное, что ты можешь сделать, это честно писать о том, что ты видишь. Это единственная противодействие пропаганде. А если ты думаешь иначе, то чем ты отличаешься от тех людей, которых мы высокомерно называем «пропагандонами». Я не вижу никакой разницы.

Ни один человек на фронте, если его спросить о мародерстве, никогда не будет отрицать его существования. Украинские военные воруют, выносят из оставленных домов технику, ценные вещи и потом «Новой почтой» отправляют их как трофеи к себе домой. И это не единичные случаи.

Также большой проблемой является алкоголь. Потому что лично меня чуть не расстреляли дважды за того, что люди с автоматами были пьяны. Я не знаю, насколько это распространено, но однозначно алкоголь влияет на то, что люди на фронте гибнут. Погибают от своих товарищей по службе и от сепаратистов. Когда ты пьян, то не можешь быть на передовой.

Я тоже являюсь частью этой проблемы. За две недели до «Иловайского котла» я находился рядом с военными батальона «Донбасс». Я жил с батальоном, спал с ними в одной комнате, ел с ними, ходил с ними на операции. А потом я поехал домой и через день началось окружение и «зеленый коридор». Ночью мне начали поступать звонки. Люди были уверены, что мы можем их спасти. И я в этот момент понял, что ничем не могу им помочь. Все, что ты можешь — написать, но это не имеет никакого значения.

Аркадий Бабченко, «Журналистика без посредников»:

Как война меняет людей? Когда мы начинали карьеру, мы были стройными голубоглазыми блондинами, а сейчас стали лысыми.
Война страшна не тем, что там отрывают руки и ноги. Война страшна тем, что там отрывают душу. Война оказывает на общество тот же эффект, что и публичная казнь, − она снимает запреты. Если можно убивать людей, значит, можно все. С психикой, с твоим мировоззрением это делает жуткие вещи, переворачивает шкалу ценностей с ног на голову.

Сначала ты думаешь, что ты — центр вселенной, что тебя не убьют. А потом в твой бронежилет прилетает кусок железа и ты понимаешь, что ничего подобного.

Оказывается, что ты не центр вселенной, а такой же двурукий кусок мяса, как и все. Ты это понимаешь не мозгами, ты это чувствуешь своим мочевым пузырем. Меня могут убить. Это меняет тебя полностью.

Снятие запретов — это самое страшное, что происходит на войне, самая страшная проблема, которая проявится уже после. Когда ты возвращаешься, у тебя возникает ненависть к мирным людям, к гражданскому населению.

Человек — это не разум, человек — это химия. Мы живем надпочечниками, мы живем адреналином, эндорфином и всеми гормонами, которыми обеспечивает нас наш организм. На войне, постоянно находясь в ожидании, организм перестает вырабатывать те гормоны, которые отвечают за радость. Все положительные чувства уходят. Уходит доброжелательность, уходит любовь. При этом усиливается выделение тех гормонов, которые отвечают за ненависть, за агрессию, за желание убивать. Возвращаясь в мирную жизнь, ты первые полгода не сможешь улыбаться. Мне на это потребовалось лет пять. Умение любить возвращается последним.

Женщине на войне как журналисту легче, потому что это мужской мир и к ней в любом случае будет больше внимания, ей будет проще получить какую-то информацию. Сложнее чисто в бытовом плане, потому что это опять же мужской мир. Я может быть сексист, но считаю, что женщине на войне не стоит быть, потому что мне бы хотелось, чтобы те изменения, которые происходят в головах, женщин не касались.

Черное есть только одно — это смерть. Причем, не каждая смерть. Если прилетело в голову, и ты сразу умер — это не такая уж и плохая смерть. А все остальное — это белое. Ты живой — это белое, тебя ранило — это, в общем-то, не очень плохо, тебе в каком-то смысле даже повезло. Поэтому, может показаться, что если самое плохое — это смерть, то нет ничего ужасного в том, чтобы взять в плен журналиста, которого посчитали диверсантом, и сломать ему нос прикладом, — а что, ведь мы его не убили. Это надо лечить. Обязательно нужна реабилитация, и это должна быть государственная программа. Это та проблема, с которой Украина столкнется уже после войны. И об этом нужно задумываться уже сейчас.

Павел Решка, «Tygodnik Powszechny», «Polskie Radio»:

Моя первая война была более 20 лет тому назад. Первой горячей точкой была Руанда. Это был первый раз, когда я видел убитого человека, когда я слышал выстрел. Все, что у меня осталось, после того времени — это ночь с очень красивой чернокожей девушкой, за которой в мирное время я бы мог долго ухаживать. Она мне рассказывала, как соседи убивали ее семью, а она просто скрылась на чердаке. Потом рассказала, как пережила эту войну. Она была очень красивой и за свою жизнь расплачивалась своим телом. Я тогда до конца не понял того, что услышал.

Из любой горячей точки я привожу много историй. Каждый раз, когда я возвращаюсь, всегда думаю о том, что я привез с этой войны. Что осталось от работы в Грузии — это молодые солдатики, которые поехали побеждать в Осетию, а потом вытаскивали тела своих друзей. Когда солдата убивают, его нельзя просто похоронить, у него могут быть снаряды, его нужно раздеть. И вот эти грузинские солдатики раздевали своих друзей. И я видел их глаза.
В Грузии я работал с журналисткой, которая делала снимки и была первый раз на войне. Мы доехали до буферной зоны.

Там каждый вечер горели дома, там каждый вечер погибали люди, но журналистка, как мне показалось, была разочарована.

Она думала, что война — это наступление. Я сказал ей, что это и есть настоящая война. Война — это женщина, которая может завтра погибнуть, потому что к ней не может приехать скорая, а у нее высокое давление.

Война меняет очень внезапно. Ты возвращаешься и думаешь, что, возможно, ты стал немного циничнее, возможно шутки стали пожестче. Вчера мы ужинали вместе с женой и друзьями. Кто-то спросил, о чем я буду говорить на форуме, и я сказал: «О том, как война меняет людей». На что моя жена ответила: «Когда ты ложишься спать, ты плачешь. Война меняет не только тебя, она меняет жизнь всей нашей семьи».

По материалам: antikor.com.ua